В деревне под Калугой старик Иван Петрович каждую субботу выходил на дорогу. Соседи давно привыкли и не спрашивали, зачем. Он стоял у поворота, глядел на поле, за которым уходила вдаль дорога на запад, и молчал.
В сорок втором ушёл на фронт его старший брат Фёдор. Писал трижды: из подмосковных лесов, из-под Сталинграда, из-под Курска. Последнее письмо пришло в августе сорок третьего — короткое, обгоревшее по краям. «Жив, здоров. Скоро домой». Больше писем не было. Фёдора числили пропавшим без вести.
Мать до самой смерти не снимала с шеи маленькой граммофонной пластинки, которую брат записал на полевом пункте перед отправкой на передовую. «Это Федот говорит, — твердила она. — Значит, жив».
В семьдесят девятом году на повороте остановилась машина. Из неё вышел пожилой человек с портфелем и спросил, где дом Ивана Петровича. Это был бывший связной их полка. Он выложил на стол раскисший блокнот, завёрнутый в промасленную бумагу: «Фёдор погиб при форсировании Днепра. Я был рядом. Всё хотел найти родных — вот дошли руки».
Иван Петрович тогда впервые заплакал. А на следующей недели всё равно вышел на дорогу. Стоял недолго, сказал: «Теперь всё, Федот. Домой». И больше на поворот не выходил.
Брат похоронен в братской могиле под Киевом. Но по субботам, говорят в деревне, у Ивана Петровича до сих пор звучит старая пластинка.
Обсуждение